Меню Закрыть

Немирович данченко наши монастыри

Василий И. Немирович-Данченко: Соловки. Богомольцы. 1874

«Желающим ознакомиться с историей политической жизни Соловецкого монастыря указываю выше упомянутую книгу. Написана она весьма красноречиво и так елейно, как будто автор писал не чернилами, а именно лампадным маслом с примесью патоки. «
( Максим Горький. 1929 )

Наибольшую известность среди книг Василия Немировича-Данченко получили «Соловки» — крайне приукрашенное и идеализированное изображение «религиозно-технократического» уклада Соловецкого монастыря. Именно с легкой руки Василия Немировича-Данченко родился миф о невероятных садоводческих талантах соловецких монахов, якобы выращивавших в приарктических Соловках киви, ананасы, бананы и тому подобную тропическую растительность.

XVI. Кожевня и кирпичный завод. Экономика монастыря

Нужно отдать Соловецкому монастырю справедливость. Это хороший работник и хозяин. Начиная с наместников и членов собора, здесь работают все и каждый. Часто иеромонах справляет самую «черную» работу — совершает «послушание».

Сюда стекаются из разных концов России. Тут есть монахи с Кавказа, из-за Волги, из Западного края, из Крыма, из Сибири, из Турции. Всякий приносит с собою какое-либо знание, кто по хозяйству, кто по механике. Оттого в монастыре везде, где возможно, ручной труд заменен машиною и — непременно местного изобретения. Даже вода в гостинице и монастыре не разносится носильщиками, а поднимается в каждый этаж посредством ловко и удобно устроенных воротов.

— Да ведь у вас, поди, и полениваются работать?

— А надзиратели-то наши!

Как Соловки на севере были исстари прибежищем для замученного крепостного мужика, так и Святые горы на юге скрывали всех, гонимых Униею, а порою и донцев, преследуемых царскими приставами.
Немирович-Данченко В.И.
Святые горы. 1886.

— Святые Зосима и Савватий! Незримо присутствуют. Их не обманешь — все видят. На них ведь работаем, они наши хозяева. Повсечасно памятуем это. Опять же не забываем, что только труждающийся да яст.

Монах идет на работу беспрекословно. Ни недовольства не выскажет, ни о замене его другим не попросит. Этому особенно способствует то, что пять шестых всего числа иноков — крестьяне, и только одна шестая из других сословий. Первые и вне стен монастыря привыкли работать и — работать впроголодь.

— Раз как-то я стену работал и затомился, так затомился, что руки поднять не могу, А хотелось стену вывести, не откладывая до другого раза. Ну, и стал я на колени, сделал несколько земных поклонов, помолился святому Засим-Савватию — и вдохнули хозяева наши силу в меня. До самого до вечеру безотходно работал. Стену и окончил.

Монахи имена святых Зосимы и Савватия произносят иногда как одно имя: Зосимсавватий.

Понятно отсюда, как развилась в Соловецком монастыре такая производительность, какая не снится и Архангельску. Здесь строят пароходы, чинят их, литографируют, дубят кожи, приготовляют кирпичи, тут есть финифтщики, золотильщики, ювелиры, сапожники, портные, башмачники, восковщики, механики, скотоводы, сыровары, строители, архитекторы; тут есть магазины, великолепные хозяйственные помещения, кладовые, квасные и пекарни; монастырю принадлежат два парохода и морская шкуна, на которой монахи ловят рыбу и промышляют зверя вдоль берегов Мурманских, в северном Ледовитом океане. Тут есть резчики, столяры, кузнецы, гончары, коневоды, огородники, опытные садовники, живописцы, даже золотопромышленники. Короче — отрезанный в течение восьми месяцев от всего остального мира, Соловецкий монастырь ни в ком не нуждается, а все, что ему необходимо, производит сам, кроме хлеба, круп и каменного угля.

Эта кипучая деятельность производит поразительное впечатление на людей, видевших такие обители, каковы Троице-Сергиева, Юрьевская и другие, не труждающиеся и не обремененные, но все же вкушающие от плодов земных в изобилии.

Соловки прежде вываривали до 400000 пудов соли на беломорских берегах Кемского и Онежского уездов; кроме того, в первом они разрабатывали железо, серебро на Мурмане и отправляли промысловые партии на Новую Землю. Таким образом, эта рабочая община исторически выработала свои настоящие формы. Разумеется, благосостояния, удивляющего теперь богомольцев, они не достигли бы своими средствами исключительно. Тут отчасти важное значение имеют приношения богатых крестьян архангельских, олонецких, вологодских, вятских и пермских, но особенно — обилие даровых рабочих рук.

Добровольных работников-богомольцев остается в монастыре на год не менее четырехсот человек. Считая каждый рабочий день в 30 копеек (минимум), мы получим сумму, остающуюся в пользу монастыря, — 120 рублей в день, или 43800 рублей в год.

Ежегодно в монастыре перебывает до пятнадцати тысяч богомольцев. Считая, что каждый из них приносит в монастырь десять рублей (минимум), а обходится ему максимум в два, получим 120000 рублей.

Часовня обители, находящаяся в Архангельске, подворья, в которых квартиры, лавки и кладовые отдаются в наймы, приносят ежегодно десять тысяч да пароходы около пятнадцати тысяч. Итого, кроме неопределенных, чрезвычайных пожертвований, вкладов и т.п., монастырь имеет ежегодно неизбежного дохода около 200000 рублей.

Процентов с положенных им в банки капиталов монастырь, как мы слышали, получает 25000 рублей. Прибавьте, что для себя монахи покупают только хлеб (в Архангельске) и каменный уголь (в Англии), что все необходимое производится здесь и в таком излишке, который допускает продажу, достигаемую 30000 рублей, и вы тогда сообразите, насколько богата эта община.

Тем не менее, истинные средства выше показанных нами. Потому что, если обратить в деньги движимое и недвижимое имущество монастыря, то есть самые острова, составляющие его собственность (грамоты Марфы Посадницы, Иоанна IV Грозного и пр.), строения, суда, доки, все его производительные заведения фабрично-заводского характера, его табуны и стада, его подворья в других местах, то получилась бы сумма, наверно, превышающая десять миллионов рублей. И все это цветет, все производства совершенствуются и расширяются. И все это развилось в глуши, посреди негостеприимного Белого моря, без всякого участия грамотных, образованных классов, среди крестьян, принявших иноческий чин и сумевших в течение четырех столетий обратить голые соловецкие камни в чудные оазисы, поразительные своею оригинальною красотою, богатством и производительностью.

Прежде средства монастыря были еще значительнее. Несмотря на улучшение путей сообщения на севере устройством пароходства по Северной Двине, обеднение нашего крестьянства дошло до той степени, что оно отразилось и на доходах монастыря. Прежде не только богомольцев было больше (до двадцати пяти тысяч человек), но и приношения делались чаще и крупнее. Так, еще недавно, как мы слышали, цифра таких приношений доходила до 280000 рублей.

— Оскудевает усердие к святой обители! — жаловался мне старый седой монах, опираясь на костыль. — Крестьяне и те скупятся на приношения!

— Да ведь и они до нищеты доходят.

— Прежде слепая вера была — оттого и нищеты той не замечалось. Ныне разумом своим величаются и оскудевают!

— Что ж, последний кусок нести в монастырь?

— Зачем последний. Господь подаст: ты принесешь свой дар обители, домой вернешься — а тебе, может, за это ангел Господень нивесть какое богатство подаст!

— Ну, на это мало надежды!

— Враны — пророка питали в пустыне!

Кожевня помещается в двухэтажном каменном доме; как и большая часть здешних производительных заведений, она бывает в действии только восемь зимних месяцев. Четыре месяца навигации, когда монастырь посещается богомольцами, она стоит без дела. В кожевне работают один монах и шестеро рабочих из богомольцев; выделывают здесь до восьми тысяч штук одних нерпичьих кож; кроме того, тюленьи, моржовые, оленьи и коровьи. Тут же и кельи работающих в кожевне людей. Кожевня приносит монастырю немалый доход, как и все устроенное у себя монахами. Валовой оборот ее равняется 50000 рублей.

Отсюда мы вышли и углубились в лес.

— Все это, — объяснял путеводитель, — когда-то сплошным болотом было. Монастырь осушил острова, и теперь, кроме нескольких лугов, нарочно оставленных, нигде топкого места не найти. Луга и те посередь островов больше, да в Анзерах. Везде прорыты канавки!

Меня тут поразило обилие незабудок и таких цветов, которые не встречаются в Архангельском, Холмогорском и Шенкурском уездах, несмотря на то, что они гораздо южнее Соловок. Леса здесь великолепные, хотя то и дело среди них прорезываются из-под почвы гребни гранитных утесов.

Монастырь имеет свой кирпичный завод. Тут ежегодно заготовляется до четырехсот тысяч штук кирпича — и какого кирпича! Прочность его необыкновенна, и от времени он приобретает крепость железа. Каждый кирпич весит шестнадцать фунтов, и гораздо крупнее обыкновенного. Из него выстроены все позднейшие здания, как, например, гостиница — громадный трехэтажный дом, возведенный в три месяца) причем над постройкой трудился сам архимандрит. Кирпич для этого строения заготовлялся три года. На заводе трудятся около двадцати богомольцев-работников. Он прекрасно содержится.

Нельзя отрицать, что жизнь в монастыре для годовых богомольцев-рабочих имеет свою полезную сторону. Часто крестьянин является сюда ни к чему не подготовленный. Работая здесь, он присматривается к разным хозяйственным приспособлениям, упрощениям, и дома у себя старается применить виденное. Когда однажды я проезжал Олонецкую губернию, то в большом селении Юксовичи удалось мне видеть необыкновенно чистые конюшни, практический способ содержания скота и некоторые, необычные в крестьянском хозяйстве приемы. Расспросив старика-крестьянина, я узнал, что село обязано этим Соловецкому монастырю, в котором перебывала, в качестве добровольных рабочих, большая часть мужчин этого края.

Особенно выгодно пребывание в монастыре отзывается на мальчиках: они возвращаются домой — ремесленниками, или вообще производителями другого рода. Знания эти дают им возможность упрочить свое экономическое положение; здесь же они привыкают к опрятности и строгому порядку, — двум добродетелям, реже всего встречающимся в нашем крестьянстве.

(Немирович-Данченко В.И. Соловки: Воспоминания и рассказы из поездки с богомольцами / СПб., 1884. — 266 с.)

Немирович-Данченко В.И.

Василий Иванович Немирович-Данченко (старший брат одного из основателя МХАТа Владимира Ивановича) родился в Тифлисе в 1848 году в семье кадрового офицера. Детство провел на Кавказе в обстановке военно-походной жизни. Обучался в московском кадетском корпусе, еще с юности начал вести кочевой образ жизни в силу превратностей судьбы, много путешествовал, сначала по России, потом по Западной Европе. Немирович-Данченко автор многочисленных беллетристических произведений, демократических по направлению, не лишенных наблюдательности и живописности, но несколько поверхностных, начал печатался еще в ранней юности в 1860-х годах, на страницах мелких периодических изданий. Пройдя, тяжелую школу петербургских мытарств, он был, судим, лишен дворянских прав и сослан в 1869 году в Архангельск. Собирал статистический и этнографический материал о Севере. В 1876 году писатель посещает Валаам, и в 1881 году в свет вышла его книга «Крестьянское царство», в сокращенном варианте «Мужицкая обитель». Книга интересна описанием быта и деятельности монастыря во времена игумена Дамаскина. Однако следует сказать, что писатель смотрел на монастырь глазами светского человека, далеко отошедшего от веры отцов. Валаам того времени предстал перед писателем как целое царство труда и смекалки, кипучей деятельности. На Валааме можно было встретить любое ремесло: сапожное, токарное, портное, кузнечное, иконописное, была собственная фотографическая мастерская. Работали заводы: кирпичный, свечной, кожевенный, гончарный; в особых печах обжигали мрамор на известь, добывали скипидар. Однако это не тюрьма, не труд рабский и подневольный. Все работы в монастыре от легкого до самого тяжелого и грязного почетны и радостны, потому что совершаются за святое послушание, во славу Божию. Не понял писатель и внешнее сурового отца игумена Дамаскина. Это не»фанатик и деспот, подавляющий все живое», как увидел Немирович-Данченко, а любящий и заботливый Отец, глубоко почитаемый паломниками и братией монастыря. Внутренний облик отца Дамаскина ясно раскрывается в его завещании, прочитанном братии после его смерти: «… я всю жизнь любил Валаам — это святое место, место нашего обитания, любил каждого из вас и по мере моих сил и разумения, от всей души старался о процветании обители и о спасении и малого и большого ее сына; но я был человек грубый, простой, необразованный, -естественно, что искренняя, глубокая любовь к вам иногда и не находила себе приличных внешних выражений; молю, будьте ко мне снисходительны -простите!»

«Монахи — большие художники в понимании природы. На дальнем севере или в Крыму, все равно, выбрали красивейшие местности и на этих красивейших местностях заняли самые видные места. Это, разумеется, относится и к валаамским старцам. На их островах скиты и пустыни поставлены именно так, что не оторвешь взгляда. От этого здесь каждое, незначительное учреждение так сильно запечатлевается в памяти. Передо мною до сих пор, словно въявь, рисуются во всей своей красоте то сумрачные и дикие, то мягкие и идиллистические картины, окружающие Валаам». Живо и образно описывает писатель свое посещение Предтеческого скита и разговор с схимником отцом Иринеем(схимонахом Иоанном). » Скиты живут своим хозяйством. Обитель дает им только хлеба. Овощи скит должен производить сам. Кроме огорода у о. Иринея есть и другая излюбленная работа. Он плетет тонкие осиновые короба, сшитые черемховым лыком, мебель из ветвей.

— Посылаем в обитель, там продают во славу Божию, должно быть.

— Деньги за проданное кому же, вам?

— Нам деньги? Зачем нам деньги? у нас и в обители монах денег не видит. Кому я возьму деньги? Я и забыл о них, понятия теперь не имею, какие они… Наш скит -постный скит. Оттого и Иоанновым назван, чтобы постным быть.

Пустынь, ее площадку, храм и сад со всех сторон мрачною стеною обступили темные ели. Насупились и словно что сторожат здесь.

— Мрачно у вас. Скудно.

— С Богом и в лесу жизнь, а без Бога и в раю соскучишься. (…) Вот пойдемте, покажу я вам красоту неописанную. Картину такую, какую земным художникам не написать. Небесный художник ее рисовал.

Вышли из пустыньки. Вдруг леса и скалы, до сих пор застилавшие даль, раздвинулись. Обрыв вниз. Мы стоим на карнизе. Пред нами безбрежный простор Ладоги, появившийся неожиданно, точно по мановению волшебного жезла. Ели шумят далеко внизу, маленькими кажутся с этой высоты! (…) Вон внизу, неведомо как, прицепившись к отвесу, держится, громадная сосна. Лес шумит у нас под ногами, вода бьется в берега и точно серебряная нитка окаймила их едва заметная отсюда пена прибоя. Удивительное спокойствие веяло на душу. И не одно спокойствие — горе забывалось, прощалось всем, примирение казалось так легко!»

Афон и Валаам: духовная связь

Русское монашество с самого своего начала на Руси связано с афонским монашеством. Это подтверждается тем, что учредитель пустынножития прп. Антоний Киево-Печерский принял постриг в русском монастыре на св. Горе и был направлен игуменом на Русь. Статья посвящена сравнению традиций монашеского делания на Святой горе Афон и в Валаамском монастыре, а также вопросам преемства духовного подвига.

Актуальность данной статьи обусловлена главным образом повышением интереса в обществе к укладу монашеской жизни и истории Святой горы в связи с празднуемым в 2019 году юбилеем 1000-летия русского присутствия на Афоне. В Русской Православной Церкви есть также особый монастырь, получивший наименование «Северного Афона». Данное обстоятельство дает возможность сравнить и выявить духовную связь этих особых мест монашеского подвига.

Еще с XIX в. Валаам «по сходству устройства своей внутренней жизни, устава, природных условий, идеально отвечавших духу аскетизма, называли, “верным снимком афонских монастырей”» [15, с. 85]. Как и Афон, Валаам окружен водами, находясь «среди обширного Ладожского озера, в северной его части, на группе лесистых и каменистых островов, полных чарующей прелести по дикости и живописности своей природы» [13, с. 760], и «совершенно удален от мира: ближайшие селения отстоят от него на расстоянии не менее 25 верст, и здесь нет даже следов нашей мирской жизни с ее мелочными повседневными интересами, нет тех соблазнов, которые могли бы отвлекать от труда и молитвы» [13, с. 760]. Писатель Б.К. Зайцев, который бывал на Афоне, приезжая в Валаамский монастырь, во многом видел здесь черты Святой горы: игумена Дамаскина[1] он называл Афанасием Великим[2] Валаама, указывал на схожесть монастырских дорог «меж лесов , в благообразии святых мест» [7, с. 176], облик схимонаха Николая сравнивал с встречавшимися ему старцами на Афоне, в запахе жасмина чувствовал что-то исконно русское, валаамское и одновременно афонское, напоминающее ему о посещении Андреевского скита [7, с. 160, 162, 188].

Читайте так же:  Монастырь щекино

Географическое положение Афона и Валаама и другие элементы внешней схожести не только объединяли «монашеские государства», но и прекрасно располагали к монашескому деланию[3], создавая «совершенно особый мир, не тот, который мы видим в наших даже знаменитых лаврах, нет, — это место упорного и непрерывного труда, идеальной дисциплины, детски чистой веры и глубокого жизненного оптимизма» [13, с. 774].

В начале ХIХ в. ученики преподобного Паисия Величковского, подвизавшегося на Афоне, схимонах Феодор[4], иеромонахи Леонид[5] и Клеопа[6] принесли на Валаам его традицию старчества, которая обогатила существующую со времени преподобного Назария Валаамского. С этого времени на Валааме начинает укрепляться традиция исихазма. Основным и главным содержанием «умного делания»[7], как и на Афоне, оставалось творение Иисусовой молитвы, которая «совершается умом в сердце. Итогом этого сокровенного делания было созерцание таин Царствия Небесного[8] и различные духовные дары, среди которых отличительным даром старческого служения считаются духовное рассуждение и пророческое ведение воли Божией» [17, с. 38].

На Валааме всегда с особым трепетом относились к афонской традиции. Особенно это выразилось в восприятии валаамцами опыта исихазма[9], являющегося основой иноческой жизни на Афоне. «С поселением на Валааме Антипы (Афонского[10], учителя умной молитвы — авт.) окончательно утвердилось возрождение связи великих островов православия» [8, с. 245]. Действительно, на Валааме очень усердно проходил подвиг молитвы Иисусовой: «Каждый инок десятками лет всецело погружался в келейную молитву, с которой нехотя расставался, уходя на послушания и в трапезную. В храме Иисусова молитва соединялась с ходом богослужения и поэтому монахи стояли неподвижно на своих местах, точно вкопанные, не шелохнутся, не двинутся, точно замирали в своих, как бы афонских стасидиях» [3, с. 516]. Старцы схимонах Николай (Монахов), иеросхимонах Михаил (Питкевич), схиигумен Иоанн (Алексеев) и многие другие преуспели в подвиге умной молитвы. Так, «внутреннее делание стало «солью» Валаама» [16, с. 80].

Также в обители укореняются заветы старца Паисия, по которым настоятель не обязательно должен быть духовной главой братства[11]. Как писали тогда в изданиях обители, «необходимым условием Валаамского подвижничества служит жизнь с советом, под руководством опытного наставника — старца. Жизнь «с советом» установлена для всех собственно потому, что только она одна может привести к спасению и что только при ней исполняется обет послушания» [5, с. 33–33]. Каждому поступающему в монастырь назначался старец, которому следовало открывать помыслы, «отречься от своего ума и воли и действовать согласно указаниям своего наставника» [6, с. 43].

В ХХ в.[12] устав Валаамской обители предусматривал все три формы монашеской жизни: общежительную, скитскую и отшельническую[13]. Все три формы характерны и для монастырей Афона. Хотя общежительная форма на Валааме строга для братии, но «многие не удовлетворяются ею и уходят в скиты. Особенность скитской жизни заключается в чередном чтении Псалтири… Трапеза скитников всегда постная и состоит из одних овощей» [4, с. 396]. По примеру Святой горы женщины в скит Иоанна Предтечи[14] не допускаются, а в скит Всех Святых[15] могут входить только раз в год[16].

Несмотря на различные формы устроения монашеской жизни, на Валааме, как и на Афоне, «главным необходимым условием во всех родах валаамского подвижничества служит жизнь под руководством опытного наставника-старца» [14, с. 25]. Старец, видевший духовное устроение воспитанников, вел к спасению под своим руководством учеников, которые, в свою очередь, стали наставниками для последующих иноков. На Валааме в рассматриваемый нами период, например, монах Иосиф (Шорин) был учеником духовника монастыря Иоасафа (Шабалина), а затем стал старцем иеромонаха Памвы (Игнатьева) и других подвижников.

Особый статус в обители Валаамской имели игумены, которые считались «вождями духовных ратников» [11, с. 262]. Аналогичное положение наблюдалось и в общежительных монастырях Афона, о чем сохранились свидетельства очевидцев: «Старцы имеют здесь (на Валааме — авт.) власть, но и они все — послушники игумена. Замечательно, что такое соединение власти старцев с самодержавием игумена характерный признак славянских монастырей даже на Афоне. Как только из строгого общежития, киновии, они обращаются в идиоритмы[17], т.е. своежительные монастыри с буржуазно-республиканским характером, — то тотчас же падает монастырь. И наоборот, с восстановлением киновии — поднимается и жизнь монастыря. Ясный пример этого представляет наш монастырь св. Пантелеимона, также сербский — Хиландарь, болгарский — Зограф и др.» [16, с. 66].

Важно отметить, что и на Афоне в начале ХХ в. питали особый интерес к Валаамскому монастырю, который славился своими подвижниками веры и благочестия. Посетивший обитель писатель Василий Немирович-Данченко заметил, что «изо всех типов старчества[18] тип валаамского старчества наиболее целен и полон» [10, с. 532]. Сохранились архивные сведения о том, как на Валаам с Афона приезжали монахи и посещали валаамских старцев. Об одном из таких посещений Валаама в 1912 г. писал в своем дневнике монах Иосиф (Шорин): «Передавал мой ученик канонарх Гавриил. Он сопровождал на Предтеченский афонких старцев: иеромонаха и иеродиакона. Они пожелали повидаться со старцем иеромонахом Исаией, жившим много лет в скиту и достигшим 80 лет. Он вышел к ним в полном облачении, не спрашивая иеродиакона, благословил, назвав его иеродиаконом, затруднялся беседовать с пришельцами без благословения, послал их в храм во имя св. Иоанна Предтечи служить Крестителю молебен, в сие время был гром и дождь. Во время служения молебна из купола потекла струя воды на икону святого Крестителя Иоанна. Воду сию они с благоговением пили, удивляясь случившемуся. Не по вере ли пришельцев к святости места и благословения отца Исайи Предтеча Господень удивил над ними свою милость?» [1, л. 22–23]. Более того, «из афонских монастырей приходили посмотреть на Валаамскую обитель, и по ее правильной организации в духе православного аскетизма предпочитали ее даже монастырям Афонской горы» [9, с. 138].

В свою очередь и насельники Валаама стремились побывать на Святой горе. Так, в 1911 г. иеромонах Маркиан (Попов) совершил продолжительное паломничество «в Палестину, на Афон и по России : исполнить мое сердечное и заветное желание, еще с юных лет имеющееся в моем сердце, посетить Св. Град Иерусалим и Св. Гору Афонскую , чтобы оное послужило на пользу моей души и к стяжанию опытности и доброго рассуждения» [2, л. 1, 213]. В путевом дневнике, который вел иеромонах «больше для своей памяти и для доброго воспоминания о пережитых впечатлениях» [2, л. 213], он записал маршрут путешествия, интересующие его достопримечательности и события, поучения духовно опытных наставников, встречающихся ему, и свои размышления. Особенно внимательно он изучал богослужение в разных церквах и монастырях и сравнивал его с валаамской практикой.

«После Святой Земли отец Маркиан остановился на несколько недель на Афоне с целью ознакомиться с монастырями и кельями пустынников. Здесь он искал общения с духовными подвижниками и находил у них ответы на многие вопросы монастырской жизни» [12, с. 60], — пишет монахиня Ангелина. Сразу следует сказать, что, если в Палестине иеромонах Маркиан преимущественно знакомился с внешними уставными особенностями богослужения, церковного пения, устройства монастырей и храмов, то на Афоне[19], кроме этого, он старался углубиться во внутреннюю духовную жизнь подвижников благочестия с тем, чтобы совершенствоваться самому и подготовиться к великому старческому служению, Промыслом Божиим уготованному ему в родной обители по возвращении из паломничества.

О. Маркиан считал афонские монастыри образцовыми, полагая, что они являются примерами для всех других православных обителей. На какое-то время у него даже возникло желание остаться на Афоне. Такой важный вопрос требовал разрешения. И вот, во время подъема на вершину Святой горы, о. Маркиан, беседуя с “проводником, послушником из молдаван”, узнал о старце Иакове и решил непременно зайти к нему, с тем чтобы задать волнующий его вопрос: «Где мне лучше жить и удобнее спастись, в России или на Афоне?» Старец на это спросил меня: «Давно ли я живу в монастыре?» Я сказал: «22 года». «Не было ли в это время искушения от жен или падения плотского?» Я ответил: «Слава Богу, Господь сохранил и, кроме мысленной брани, с помощью Божией в остальном прожил благополучно и целомудренно». Тогда старец сказал: «Если столько времени пожил в монастыре и Господь сохранил от греха плотского, то, значит, можно и там спастись; а Афон хорош для того, кто немощен и не может противостоять плотской брани; конечно, на Афоне хорошо и удобно спасаться, но и там можно, тем более уже и привычка есть к своему монастырю, порядку и уставу» [2, л. 42–43]. Касаемо практики исповеди на Афоне начала ХХ столетия, о. Маркиан выяснил, что, например, в Пантелеимоновом монастыре настоятель исповедовал послушников от их поступления до трех лет пребывания в обители. Затем совершался монашеский постриг, и игумен монастыря говорил: «Ну, теперь исповедуйся у кого хочешь»[20].

Особенно плодотворной стала беседа о. Маркиана со старцем иеросхидиаконом Макарием. «Каливочка у него стоит в пустынном месте, живет он с тремя учениками, занимается и живописью; пребывает здесь на горе уже 40 лет, а раньше жил в России в Бузулукском монастыре. Я стал предлагать ему вопросы, и он на них давал мне разумные духовные ответы» [2, л. 58]. Словно предвидя будущее служение Валаамского иеромонаха, о. Макарий «советовал не отказываться от послушания и принимать посылаемых игуменом учеников и учить их по совести и страху Божию, заниматься также непременно Иисусовою молитвою, это, по его словам, самое главное; и молитва умная, или сердечная, все еще есть деятельная и творимая человеческими усилиями или привычкой, а вот духовная, или зрительная, та уже благодатная и дается по многим трудам, а иному же по смерти. Советовал также читать Добротолюбие, наипаче славянское; от чрезмерного любопытства и многого чтения — отвыкать, это, по его словам, искушение, и очень вредит молитве, и от этого может также голова болеть. Я спросил: «Можно ли читать книги духовнические, которые дают полезные сведения для прохождения духовнического послушания?» «Если это требуется, то можно читать полезные для старчества книги». Засыпать советовал учиться обязательно с молитвою Иисусовой. «Надо, — говорил старец, — стараться привить молитву сердечную, и тогда она сама покажет, что надо делать и чего избегать»» [2, л. 58]. В молдавском скиту святого Иоанна Крестителя к о. Маркиану проявили особое внимание, узнав, что он с Валаама. «Скитские отцы с благодарностью вспоминали отца Антипу, в свое время так много сделавшего для скита, подвижничая там» [3, с. 307]. Монахи, одарив его подарками, показали монастырский синодик, куда были вписаны имена игумена Дамаскина и валаамских отцов Пимена и Антипы [См. 12, с. 60].

Путешествуя по Святой горе, иеромонах Маркиан «встретил еще одного старца — отца Иннокентия, имеющего свою келью с церковью на Керашах» [2, л. 58]. «Узнав, что я приезжий, — пишет Валаамский паломник, — [он] стал меня приглашать к себе на жительство, в свою келью и хвалил ее и, убеждая меня, говорил: «Тебе хорошо, батюшка, будет у меня, будешь часто служить Литургию, а если останешься совсем жить, то по моей смерти и келья твоя будет, я на тебя ее перепишу, у меня земли довольно, есть также 20 масличных деревьев». Но я сказал ему на это: «Как же я могу оставить свою родную обитель, если на это не получу извещения Божия; ведь я там призван и должен там пребывать»» [2, л. 58]. 25 мая 1911 г. отец Маркиан покинул Афон, получив множество наставлений и духовный опыт.

Завершая статью, заметим, что незыблемая духовная связь Афона и Валаама, выразившаяся в первую очередь, в восприятии последним традиций старчества и исихазма, не подлежит сомнению. «Как и св. Афон, Валаам поныне светит. Афон — на юге, Валаам — на севере. В сумеречное наше время, в надвинувшуюся “ночь мира”, — нужны маяки» [18, с. 2].

Источники и литература

1. АФВМ (Архив Финляндского Валаамского монастыря). № 8087. Рукопись монаха Иосифа. Мир Твой даждь нам, Сыне Божий. 1912 г.

2. АФВМ. Дневник путешествия по святым местам иеромонаха Маркиана [рукопись].

3. Валаам Христовой Руси. М.: Хризостом, 2000.

4. Валаамский Преображенский мужской монастырь // Брокгауз Ф.А., Ефрон И.А. Энциклопедический словарь. СПб.,1891. Т. V.

5. Валаамское слово о Валаамском монастыре, исторический очерк. СПб., 1875.

6. Живописное обозрение русских святых мест. Валаамский монастырь. Одесса, 1900.

7. Зайцев Б. Валаам // Валаамская обитель: свет Православия. Паломнические очерки: А.Н. Муравьев, И.С. Шмелев, Б.К. Зайцев / сост. Гусев В.Д. М.: Ставрос, 2003.

8. Коняев Н.М. Апостольский колокол: Валаамские столпы веры и духа. М.: Благо, 2006.

9. Кривцов Н.В. Кижи и Валаам. М.: Вече, 2006.

10. Немирович-Данченко В.И. Наши монастыри: очерки и рассказы. СПб.: Русская симфония, 2009.

11. Описание Валаамского монастыря и подвижников его. Б. м. и г.

12. Полный Валаамский патерик: старец Михаил Старший, исповедник страждущего Православия // РП. 1998. № 17.

13. Рункевич Н.Я. На Валаам // Странник. СПб., 1904. Т. I. Ч. 1.

14. Слово о Валаамском монастыре. Исторический очерк. СПб., 1888.

15. Смирнова И.А., Яровой О.А. Валаам: под флагом Финляндии. Петрозаводск, 2001.

16. Ф[едченков В.А.] На «Северный Афон» // Странник. 1906. Т. II. Ч. 1.

17. Широков Сергий, свящ. Валаамский монастырь и Американская православная миссия: история и духовные связи. М.: Храм Святой Троицы у Покровских ворот, 1996.

18. Шмелев И. Старый Валаам. М.: Артос-Медиа, 2007.

[1] Игумен Дамаскин (в миру Дамиан Кононов) родился в 1795 г. в крестьянской семье в Тверской губернии. На Валаам прибыл в 1819 г., в 1825 пострижен в монашество, в 1838 г. рукоположен во иеродиакона, скоро – в иеромонаха. На должность игумена рекомендован благочинным монастырей архимандритом Игнатием (Брянчаниновым) и возведен в сан игумена в 1939 г. В его время в монастыре была эпоха расцвета, велось обширное строительство. Скончался в 1881 г. после продолжительной болезни, погребен на устроенном им игуменском кладбище.

[2] Имеется в виду прп. Афанасий Афонский, игумен Великой лавры, а не свт. Афанасий Александрийский.

[3] Очень хорошо о положении Валаама, располагающем к подвижнической жизни, сказано в «Описании Валаамского монастыря и подвижников его»: «Отделенный от материка широкою пучиною вод, не имеющий вблизи себя мирских обитателей, Валаам не видит сует мира и своим обитателям открывает полную возможность всегда зреть пред очами Господа. Видно место это, столь скудное удобствами материальной жизни, Творец, все приспособлявший к созданию и искуплению человека, искони назначил для созерцательно-духовной жизни иноков, которые ради Царствия Небесного, оставляют добровольно все земные радости, мужественно решаются сносить всякие нужды и ничего не искать в жизни своей, кроме соединения с Господом» [11, с. ХХIII].

[4] Схимонах Феодор (в миру Феодор Ильич Пользиков) родился в г. Карачеве. Был женат. Овдовел. В 1782 г. поступил в Нямецкий монастырь. В 1784 г. пострижен в монашество архимандритом Паисием Величковским с именем Филимон. В 1798 г. пострижен в схиму. 22 августа 1802 г. определен в Трубчевской Челнский монастырь без права рукоположения. 31 мая 1805 г. переведен в Брянскую Белобережскую пустынь, где настоятелем был старец Леонид. В 1808-1809 гг. вместе со старцами Клеопой и Леонидом подвизался в уединенной келии недалеко от Белобережской пустыни. С 1811 по 1817 г. жил на Валааме. 28 мая 1817 г. перешел в Заднее-Никифоровскую пустынь, приписную к Александро-Свирскому монастырю.

[5] Иеросхимонах Лев (в миру Лев Данилович Наголкин) родился в г. Карачеве Орловской губернии. В 1799 г. определен в послушники Белобережской пустыни. 14 сентября 1801 г. пострижен в монашество игуменом Трубчевского Спасского монастыря Кесарием. 22 декабря 1801 г. рукоположен в иеродиакона, 24 декабря того же года – в иеромонаха. В сентябре 1804 г. определен строителем Белобережской пустыни. 10 марта 1808 г. по слабости здоровья уволен от должности. 10 октября 1811 г. определен по желанию в число братства Валаамского монастыря. Был смотрителем Большого скита. 28 мая 1817 г. перешел в Заднее-Никифоровскую пустынь, приписную к Александро-Свирскому монастырю. Принял схиму с именем Лев. Старец Леонид поступил в Оптину пустынь в апреле 1829 г. и поселился в скиту. Скончался 28 сентября 1841 г. Незадолго до его кончины в 1839 г. к нему прибыл игумен Варлаам (Давыдов), с которым они жили в валаамском скиту. 27 июля 1996 г. иеросхимонах Лев вместе с двенадцатью другими оптинскими старцами был причислен к лику местночтимых святых Оптиной пустыни, а в 2000 г. прославлен Юбилейным Архиерейским Собором Русской Православной Церкви для общецерковного почитания.

Читайте так же:  Николо-малица тверь монастырь

[6] Иеромонах Клеопа (в миру Кирилл Антонов) родился в 1749 г. в Новоселицах Новороссийской губернии. В 1790 г. прибыл в Молдавию. В 1791 г. поступил в Нямецкий монастырь. В 1797 г. пострижен в монашество архимандритом Паисием Величковским. В 1804 г. поступил в Орловский Трубчевской Спасский монастырь. 10 октября того же года посвящен во иеродиакона, а пять дней спустя – во иеромонаха. В июне 1804 г. по прошению перемещен в Брянскую Белобережскую пустынь. Служил и пел на клиросе. Еще в период правления преподобного Паисия, старец Клеопа «посетил Россию и принес в Введенскую Острожскую пустынь, располагавшуюся недалеко от Петербурга, иноческий устав с горы Афон». Скончался в 1816 г. на Валааме в скиту Всех Святых.

[7] Вообще под «умным деланием» подразумевается «путь самоотвержения и непрерывной духовной брани со страстями, их прилогами и приражениями, ежедневного исповедания своих помыслов старцу и непрестанного призывания имени Божия» [17, с. 39].

[8] О видении таин Царствия Небесного посредством «умного делания» писал прп. Симеон Новый Богослов: «Вижу свет, которого не имеет мир, и, сидя в келии, вижу внутрь себя Творца мира, и беседую с ним и люблю Его, и питаюсь единым Боговедением, и, соединившись с Ним, превосхожду небеса… Это есть то, о чем возвещает Апостол: Что око не виде, и ухо не слыша, и на сердце плотяно не взыде (1 Кор. 2, 9), и, пребывая в этом, не только не хочешь выйти из келии, но и желал бы укрыться в глубине земли, дабы и там, вне всего мира, созерцать бессмертного своего Владыку и Создателя» (Преподобный Нил Сорский и его устав о жительстве скитском. Монреаль, 1976. С. 36).

[9] Духовные основы исихазма (молчальничества, безмолвия) – «умного делания» – определились уже в начальную пору восточно-христианского монашества. Впервые термин «молитва Иисусова» употребляет уже прп. Иоанн Лествичник. Четкое выражение учение получило в трудах прп. Симеона Нового Богослова (ХI в.) и свт. Григория Паламы (перв. пол. ХIV в.).

[10] Преподобный Антипа Афонский, Валаамский, «молдованин» (в миру Александр Георгиевич Лукиан), родился в селе Калаподешти Текунчского уезда Молдавии в 1816 г. Жил в Бразском монастыре, где принял постриг с именем Алипий и отправился на Афон. В монастыре Эсфигмен пострижен в схиму с именем Антипа. В это время на Афоне образовался молдавский скит, куда на должность келаря попросили схимонаха Антипу, предварительно посвятив его в иеродиакона, а позже – во иеромонаха. Затем о. Антипа три года управлял скитом, будучи одновременно и духовником братии, после чего отправился в Россию за сбором пожертвований на строительство скита и впервые посетил Валаам. 6 января 1865 г. уже окончательно прибыл в Валаамский монастырь, где поселился в скиту Всех святых. Духовно воспитал великих подвижников валаамских, например, иеросхимонаха Антипу (Половинкина), схимонаха Агапия (Молодяшина) и др., и окончательно сформировал на Валааме традицию «умного делания». Скончался 10 января 1882 г. В 1992 г. Священный Синод Румынской Православной Церкви причислил старца Антипу Калаподештского к лику святых в чине преподобных (акт от 20 июня 1992 г.). В 2000 г. указом патриарха Московского и всея Руси Алексия II имя прп. Антипы включено в месяцеслов Русской Православной Церкви. Мощи его обретены и почивают в храме преподобных Сергия и Германа Валаамских (нижний храм Преображенского собора).

[11] Вообще на Руси еще в конце XI в. и в первой половине XII в. в Киево-Печерском монастыре появляются духовники, не совмещающие духовное руководство с должностью игумена. Так, в качестве духовника некоторых Печерских братьев упоминается Онисифор Прозорливец, который «сподобился дара прозорливости от Бога, чтобы видеть согрешения людей и давать советы согрешившим» (Филарет (Гумилевский), архиеп. История Русской Церкви. М.: Сретенский монастырь, 2001. С. 170).

[12] В ХХ в., помимо всего остального, Валаам и Афон роднило то, что, находясь за пределами досягаемости новой, атеистической России, они стали одинаково (и единственно) доступны для православных эмигрантов [См. 15, с. 85] Именно в это время «валаамское старчество, традиционно ориентированное большей частью на окормление собственной иноческой братии, открывается миру. Схиигумены Иоанн и Феодор, иеросхимонахи Михаил, Ефрем, Лука исповедают, утешают, назидают и вдохновляют соотечественников, оказавшихся в изгнании, изнемогающих под гнетом обрушившихся на них скорбей» (Матвеева Ирина. К Северному Афону. Из истории паломничества на Валаам // Православный паломник. 2005. № 3 (22). С. 7).

[13] Здесь несколько слов стоит сказать о специфике форм монашеского жития на Валааме: «Cкиты были своеобразными филиалами монастыря. В целом подчиняясь монастырскому уставу, распорядку, хозяйственной его деятельности, скиты имеют и свои уставы, определяющие содержание бытия братии именно в этом скиту. И хоть Валаамская обитель являлась киновиею, то есть монастырем с общежитийным уставом, соглавно которому и послушание, и трапеза общие, скитская и анахоретская жизнь в монастыре поощрялись. Но избрать жизнь скитскую или отшельническую можно было только с благословения самого настоятеля. И непременно пройдя прежде общежитийные послушания в самом монастыре» (Кузнецов Е. Валамская тетрадь. СПб.: Росток, 2003. С. 73).

[14] Скит св. Иоанна Крестителя расположен в 5 км от монастыря на Предтеченском острове (ранее – о. Серничан, т.е. «Монашеский»). В 1855 г. устроена часовня во имя св. Иоанна Предтечи с небольшой пустынью. В 1858 г. игумен Дамаскин перевез на остров деревянную Преображенскую церковь, построенную валаамскими иноками в Васильевском Староладожском монастыре в первой четверти XVII в. после разорения родной обители. По проекту архитектора А.М. Горностаева она была перестроена с сохранением частей древней церкви. Для проживания братии был построен деревянный одноэтажный дом с мезонином, на западном берегу поставлен гранитный поклонный крест. Для пустынников устроили небольшие деревянные кельи, которые были «разбросаны там и сям по небольшому высокому островку – «на вержение камня» – то есть на такое расстояние, что можно было бросить камень от одной келии до другой , чтобы не было близко от монаха до монаха, дабы не ходили по «соседству» для разговоров, но, с другой стороны, чтобы жили все же общинной жизнью, вместе» (Вениамин (Федченков), митр. Божии люди. М.: Отчий дом, 2004. С. 27). В скиту соблюдался строгий постнический устав (в подражание великому аскету – св. Иоанну Предтече), женщины в скит не допускались, мужчины – только по благословению игумена. Брокгауз и Ефрон в энциклопедическом словаре называют Предтеченский скит «самым строгим из всех скитов (на Валааме – авт.)» [4, с. 396]. В наши дни в скиту возрождается иноческая жизнь на основе прежнего устава.

[15] Первые сведения о стротельстве скита относятся к 1789 г., имеет вид небольшого уединенного монастыря, расположен недалеко от монастырского каре. Отличался строгостью устава.

[16] В день престольного праздника, неделю 1-ю по Пятидесятнице.

[17] «Греческие идиоритмы отличаются распущенностью. И вспоминаются мне слова одного ученого афонского богомольца: многому бы «мир» мог поучиться у людей «не от мира сего». Особенно характерно и важно для нас, русских граждан, теперь знать, что славянские монастыри процветают при строгом самодержавии игумена и непосредственной связи его со старцами» [16, с. 66].

[18] Он сравнивал с другими русскими монастырями, которые посещал сам, например, с Соловецким монастырем.

[19] На Святой горе иеромонах Маркиан посещал не только русскую обитель и скиты, но также монастыри, скиты и каливы, где подвизались монахи-греки, с которыми он общался через прерводчиков. Из них в своем дневнике о. Маркиан упоминает русских монахов-афонцев – иеродиакона Мартиниана («в сопровождении его отправился в Благовещенскую келью к отцу Парфению» и монаха Геронтия («поехали по монастырям на мулах с проводником монахом Геронтием»).

[20] Об этом узнал о. Маркиан, пребывая на Святой Земле, от иеромонаха Афонского Пантелеимонова монастыря Варахии и записал в путевом дневнике (л. 28). Подобная практика не нашла широкого распространения в Русской Церкви. Так, например, на Валааме до пострига послушник исповедуется преимущественно у братского духовника или у других отцов из числа братии по своему желанию, а после пострига вручается для духовного окормления так называемому «восприемнику» (как правило, братскому духовнику, реже – иному духовно опытному иеромонаху).

Елецкий Знаменский женский монастырь и судьбы его насельниц в годы советской власти

Л. А. Морев, сотрудник районной газеты «Задонская правда», член комиссии по канонизации святых Липецко-Елецкой епархии

Знаменский женский монастырь на Каменной горе был основан в 1683 г. по благословению свт. Митрофана, 1-го епископа Воронежского, на месте запустевшего скита елецкого Троицкого мужского монастыря с храмом в честь Курской иконы Божией Матери «Знамение». При учреждении штатов указом Коллегии экономии от 3 апреля 1764 г. Знаменская обитель была упразднена, но насельницы ее не покинули. После пожара, уничтожившего большую часть Ельца 12 апреля 1769 г., остававшиеся в обители монахини были переведены в воронежский Покровский женский монастырь. Возрождение иноческой жизни на Каменной горе связано с именем свт. Тихона (Соколова), архиепископа Воронежского и Елецкого, Задонского чудотворца, в 1770 г. благословившего ельчанку Матрону Солнцеву восстановить монашескую жизнь в обители. В 1791 г. здесь проживали 42 насельницы. Монастырь был возобновлен указом Святейшего Синода от 18 декабря 1822 г. В «Историческом описании елецкого Знаменского девичьего монастыря, что (1) на Каменной горе» иеромонаха Геронтия (Кургановского) (1) рассказ об истории монастыря оканчивается 1894 г., этой датой ограничиваются имеющиеся сегодня в литературе сведения о монастырской жизни. Однако обитель благоустраивалась и процветала еще четверть века (2), затем в ходе антирелигиозных гонений она была закрыта. 7 октября 2004 г. по благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II началось восстановление елецкого Знаменского женского монастыря.

К началу XX в. Знаменский девичий монастырь представлял собой жилой поселок с 200 деревянными домами (3). До 1914 г. обителью управляла игумения Рафаила, а по ее кончине обязанности настоятельницы были возложены на монахиню Антонию (Криворотову; около 1866 г. — после 1929 г.) (4). После Октябрьской революции 1917 г. на Знаменский монастырь обрушились гонения. Формально он был упразднен и в документах именовался «бывшим», на деле же община сохранилась. В июне 1918 г. знаменских монахинь попытались обвинить в сочувствии «аргамачскому бунту» — стихийному выступлению части ельчан против грабежа, которому подвергались священнослужители (5). Тем же летом в монастырь был направлен продотряд (6). Эта акция не привела к закрытию обители: лишенные продовольствия насельницы пережили голодные месяцы благодаря помощи мирян. В 1919 г. знаменских монахинь обвинили в поддержке мамонтовцев (7), на несколько дней занявших Елец. Через год власти развернули кампанию с целью разогнать монахинь, а здания забрать под городские нужды, однако жители города эти требования не поддержали (8). Как вспоминала монахиня Маврикия (Лютикова), «в 1919 г., с ликвидацией мужского монастыря в Ельце (9) в газетах и так, по народу, был разговор о том, что закроют и наш монастырь, но потом Губодежда дала наряды на пошивку белья для Красной армии, плетение веревочной обуви. Нам дали продукты, и мы остались в монастыре» (10). В 1922 г. обстановка вновь обострилась. «Был слух о закрытии монастыря, были разговоры об этом, но потом, когда нам привезли работы, про это забыли и обрадовались, что будем жить по-прежнему», – рассказывала позднее насельница Каменногорья Устиния Суханова (11).

После обсуждения на совете старших монахинь игумения Антония при поддержке настоятеля Знаменского храма протоиерея Владимира Кавказского (род. 1846 г.), благословила монахиню Маврикию (Лютикову) на создание артели из монахинь и послушниц. Артель была зарегистрирована в отделе кустарной и мелкой промысловой коперации при Орловском губсовнархозе и губземотделе. Создание артели позволяло насельницам сохранить свои квартиры, «меньше платить за них, так как членам артели была скидка от власти». Тем не менее не все сестры поддержали это начинание: из 300 насельниц в артель вступили около 160 (12). В 1926 г. артель была реорганизована в союз «по вязанию кружев, пряже пуха и другим работам», влившийся в Елецкий союз кружевниц. Это еще более углубило разногласия между сестрами. «На самом деле другие монастыри такие союзы не спасли. Я и другие не вступали в этот союз, потому что не дело монашеское вступать в союзы, так как пришли молиться – значит, молись», – такую позицию разделяли многие знаменские монахини, например, Мариамна (Селиванова) (13), чье высказывание сохранилось в следственном деле. Однако монастырь устоял. «Все осталось по-прежнему: устав, в церкви монастырский порядок, постриги в схиму и прочее», – вспоминала благочинная София (Ершова). В первые советские годы постриги совершались, как и раньше, в церкви за службой, затем тайно. Как явствует из материалов дела, возбужденного против руководства Каменногорской общины весной 1929 г, иеромонах Ювеналий (Булгаков) постриг 16 июля 1928 г. в схиму умиравшую монахиню Елену (Похачеву). Как вспоминала монахиня Мариамна, «делалось это в келье, а не в церкви, потому что боялись делать открыто» (14).

Обителью до последних ее дней руководили, по словам монахини Тихоны (Дорогавцевой), «игумения Антония, благочинная София, казначея Гавриила, уставщица по церкви Юлия» (15). Однако сестра Мариамна (Селиванова), указала, что хотя формально игумения Антония и сохраняла главенствующее положение, но, «так как она слаба здоровьем, ей помогает и является руководительницей монашек Маврикия (Лютикова)» (16). Насельница Мария Нагавкина также подчеркивает, что «игумения Антония ввиду ее болезни от дел отказывалась и монахини управляли в монастыре по установленным правилам» (17). Тем не менее на следствии подчеркивалось, что, хотя «сама игумения всем указывает, что она к монастырю отношения не имеет, без благословения ее ничего не делается» (18). В храме сохранялось облачение настоятельницы и ее место. Как игумению матушку Антонию поминали за богослужениями. Духовно окормляли обитель в этот сложный период протоиерей Владимир Кавказский и иерей Исидор Павлов, служившие в монастырском храме. Репрессии коснулись руководства монастыря в 1924 г. Игумения Антония и протоиерей Владимир были арестованы и отправлены в Орел. Их дело Орловский губернский суд рассмотрел 23 июня 1924 г. Приговор был вынесен условный, арестованных из-под стражи освободили, и они вернулись в монастырь. По воспоминаниям письмоводительницы Юлии Ильиной, мать-настоятельница «возвратилась из заключения из г. Орла нервноразбитой и совершенно не способной к управлению в монастыре» (19).

Знаменская обитель начиная с 2-й пол. 20-х гг. являлась центром для тех, кто сохранял верность Патриаршей Церкви. После 1927 г. вторым регионом по широте распространения иосифлянского движения (20) после Ленинградской епархии стала Центрально-Черноземная область, включавшая нынешние Воронежскую, Липецкую, Тамбовскую, Белгородскую и Курскую епархии, где возникло «буевское» движение (21). 17 марта 1928 г. в Воронеж приехал священник елецкого Сергиево-Владимирского храма Сергий Бутузов. Он встречался с епископом Алексием (Буем) «и переписал у него иосифлянские воззвания и послания (22). Вскоре для поддержки Бутузова в Елец прибыл игумен Питирим (Шумских), который помог в организации монашеской общины при Владимирской церкви, а затем и в отделении Знаменского монастыря от Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского. Сторонникам епископа Алексия не пришлось долго уговаривать монахинь – противниц артели, даже в житейских мелочах не желавших быть лояльными к всячески утеснявшим их «советам». Еще до начала «буевского» движения здесь особым авторитетом пользовались духовные дочери отличавшегося резким неприятием новой власти владыки Николая (Никольского; 1879–1928 гг.), с 9 октября 1921 до 19 июля 1926 г. бывшего епископом Елецким, викарием Орловской епархии. Знаменские монахини по кончине Преосвященного Николая переписывали и распространяли «Житие епископа Елецкого Николая», в котором жизнь и смерть владыки представлены «как сплошные мучения от советской власти» (23). Первоначально руководство обители сочувствовало противникам «Декларации» 1927 г. Во всяком случае, нет сведений о том, что игумения препятствовала совершению постригов сторонниками епископа Алексия. «В бытность мою в монастыре постриг от иеромонаха Питирима, находящегося в общении с епископом Алексеем, приняли Бутова Екатерина, Ольга, Елена, Мария, Александра и Анастасия Головина» (24), – рассказывала монахиня Тихона (Дорогавцева).

Однако вскоре разногласия внутри обители обострились, дойдя до открытого противостояния, так что каждой насельнице пришлось определить свою позицию. Из показаний на следствии известно, что с весны 1928 г. каменногорские сторонницы епископа Алексия перестали посещать Знаменский храм и ходили на службы в Сергиево-Владимирскую церковь. «[Весной 1928 г.] начала посещать Сергиевскую церковь в Черной слободе. Причины – религиозные убеждения. Священники отец Владимир и отец Исидор решили вступить в артель, во главе которой была Лютикова (Маврикия). Все это заставило нас уйти от канонического общения с этими священниками» (25), – сообщила Мария Нагавкина. Некоторые насельницы Знаменского монастыря даже переселились с Каменной горы в общину, образовавшуюся при Сергиево-Владимирском храме. Из показаний на следствии монахини Тихоны (Дорогавцевой) известно, что в Сергиево-Владимирскую церковь ходили около 15 монахинь,- число, конечно, уменьшено, чтобы не привлекать к ним внимание следствия, по этой же причине матушка Тихона показывала, что она якобы плохо знакома с этими монахинями и припомнить никого не может (26).

Противостоял влиянию епископа Алексия (Буя) епископ Елецкий, викарий Орловской епархии, Василий (Беляев; + после 1931 г.). Инокиня Юлия (Ильина) рассказывала: «Преосвященный Василий почти ежедневно служил по церквам города Ельца и в произносимых им проповедях касался и деятельности епископа Алексия (Буя), разъясняя верующим неканоничность и мятежный характер оной. За это свидетельство об истине Преосвященный Василий подвергался яростным нападкам со стороны отпадших от послушания законному церковному священноначалию» (27). Противостояние в Ельце двух авторитетных архипастырей, бывших выразителями непримиримо противоположных в те дни подходов к отношениям с советской властью, не могли не сказаться на обстановке в Знаменской общине. Как видно из материалов следствия, благочинная мать София в последние годы перед окончательным закрытием монастыря постоянно занималась улаживанием споров между насельницами.

В 1928 г. началась новая кампания по закрытию обители. В начале декабря 1928 г. протоиерей Владимир Кавказский «ходил с иконой по кельям, чтобы чудотворная икона Знамения Божией Матери сохранила монастырь от нашествия власти» (28). 6 января 1929 г. местная газета «Красное знамя» сообщила, что вслед за работниками типографии и механического завода «собрание рабочих спиртоводочного завода единодушно высказалось за закрытие женского монастыря и организацию в нем рабочего поселка». Следующими подали голос 120 женщин, «в большинстве домохозяек», пришедших в центральную библиотеку на лекцию «Женский монастырь и его вредная деятельность». Они единогласно вынесли постановление — «просить горсовет разогнать осиное гнездо поповства, укрепившееся за стенами монастыря» (29). В первых числах февраля за закрытие обители проголосовали союз СТС, рабочие Елецкого элеватора и двух мельниц. Затем в газете последовала публикация подборки антимонастырских материалов под заголовком «Классовый враг в рясе наступает», с фотографией Знаменской обители. В комментарии подводился итог этой кампании и насельниц обвиняли в самогоноварении и непристойном поведении. «Монастырь, как это установлено, является не чем иным, как публичным домом, сеющим заразу среди окрестного населения», – заявлял автор материала, спрятавшийся за инициалом Т. (30)

В начале марта 1929 г. состоялось заседание президиума Елецкого городского совета, на котором было принято решение «выселить монашек из занимаемых ими помещений бывшего женского монастыря, передав последние под рабочий городок, и возбудить ходатайство перед окрисполкомом о занятии монастырской церкви под дом культуры» (31). 13 марта 1929 г. это решение было одобрено пленумом Елецкого горсовета (32). Окружной исполнительный комитет «признал необходимым закрыть Елецкий женский монастырь, жилищную площадь использовать под квартиры рабочих, а церковь под культурно-просветительное учреждение» (33). Впрочем, еще до принятия официального решения о передаче монастырских помещений под жилье для горожан сюда уже активно селили мирян, отбирая кельи у Каменногорского сестричества.

4 марта 1929 г. по доносу проживавших в конфискованных монашеских кельях ельчан было возбуждено дело против игумении Антонии (Криворотовой), начальницы артели Маврикии (Лютиковой), письмоводительницы и уставщицы рясофорной монахини Юлии (Ильиной), председателя церковной общины Ивана Рязанцева и настоятеля Знаменского храма Владимира Кавказского. Их обвинили в том, что, являясь руководителями Елецкого женского монастыря, они «вели антисоветскую агитацию с использованием религиозных предрассудков населения, что выразилось в создании группы в монастыре, проводящей работу по удержанию монастыря от его ликвидации, пострижении монахинь, разлагающем влиянии на детей» (34). Особым совещанием при коллегии ОГПУ 31 мая 1929 г. подсудимые были приговорены к 3 годам высылки (35). Монастырский храм был закрыт.

Известно, что осенью 1929 г. последняя настоятельница Каменногорья игумения Антония находилась в Ельце. Согласно архивным документам, «дело Криворотовой» было пересмотрено 3 сентября 1929 г., и ее высылку отложили «до выздоровления» игумении Антонии. А. Н. Доценко, работая над книгой «Святые лики над Ельцом», записала со слов старожилов следующее предание о судьбе игумении Антонии. После закрытия монастыря матушка через несколько лет вернулась в Елец. В конце 1930-х гг. ее вновь арестовали и на этот раз вместе с другими монахами и монахинями расстреляли. Иную версию мученической кончины игумении Антонии рассказала мне в июне 2006 г. бывшая алтарница Казанского кладбищенского храма В. М. Полева. Согласно преданию, слышанному Полевой, при закрытии монастыря игумения Антония категорически отказалась покидать обитель, сказав: «Я своими ножками в монастырь пришла и обратно своими ножками из монастыря не уйду». Тогда ее, разбив в кровь голову, стащили по высокой каменной лестнице, ведущей с монастырской горы к святому источнику, а потом, привязав к лошади, влекли по каменистым городским мостовым. От полученных побоев настоятельница скончалась и была похоронена на старом городском кладбище, где сохранилась скромная могила с надписью на табличке: «Игумения Антония Знаменского женского монастыря». Оба предания сходятся в одном: кончина последней настоятельницы Каменногорья была мученической, но документальных подтверждений ни одна версия пока не имеет. О расстреле игумении Антонии сведений нет. Известно, что тела осужденных и расстрелянных в тюрьмах для похорон не выдавались, а погребались в общих могилах. В подтверждение приведу слова бывшей знаменской монахини Акилины: «Многих батюшек и иже с ними забрали позже, одних выслали, других расстреляли прямо в Ельце. Рядом с городом выкопали ров, и там всех положили» (36). По-видимому, могила матушки на городском кладбище свидетельствует о том, что она погибла не в тюрьме.

Не избежали ареста монахини, отделившиеся от общины-артели Каменногорья и после окончательного разорения Знаменской обители бежавшие в соседний Задонск. Елецких инокинь арестовали в Задонске 28 сентября 1929 г., объявив участницами «контрреволюционной группировки», созданной последним настоятелем Задонского Богородицкого монастыря архимандритом Никандром (Стуровым). Ельчанки Мария Нагавкина и Александра Бобровская были заключены в концлагерь на 5 лет. Еще одной бывшей знаменской насельнице Елизавете Ивановне Бабенышевой, дочери острогожского помещика, 5-летний срок в лагере был заменен высылкой (37). На основании следственных дел, хранящихся в фондах Государственного архива Липецкой области, был составлен «Алфавитный список репрессированных в годы советской власти священно- и церковнослужителей» (38). Согласно выборочной проверке, формулировка «проживала в г. Ельце, монахиня», в сочетании с местом рождения в Ельце или в относительной от него близости, с большой степенью вероятности свидетельствует о принадлежности именно к Каменногорской иноческой общине. Можно предположить, что в 1937-1938 гг. были осуждены еще 25 бывших знаменских монахинь, не покинувших Ельца. Все они были признаны виновными по статье 58-10, сроки получали от 8 до 10 лет, а Матрена Сидорова 22 декабря 1937 г. была приговорена к расстрелу. Вина последней, обвиненной еще и в террористических намерениях, заключалась, скорее, в нежелании скрывать свои взгляды. На предложение купить облигации госзайма Сидорова ответила не по времени прямо и категорично: «Для большевиков и советской власти у меня денег нет» (39).

После закрытия монастыря и разгона насельниц монастырские кельи были отданы под квартиры нуждающимся ельчанам, в храме разместился на несколько лет клуб, затем церковь была разрушена. По рассказу ельчанки Е. И. Павловой, дочери бывшего знаменского священника Исидора Павлова, после закрытия монастыря главный храм обители разрушали дважды. «Разрушители хотели взять с храма кирпич, да весь кирпич рассыпался на куски, так что поживиться им не пришлось. Окончательно разрушали храм уже во время войны. Это сделали люди в военной форме, которые подорвали здание. Дым рассеялся, а стен как не бывало» (40). Причем Павлова уверена, что это были не немцы. Когда последние во время оккупации стояли на Каменной горе, храм оставался нетронутым. По воспоминаниям Павловой, во время первого разрушения храма иконы забирать не разрешили, их куда-то вывезли. Но о. Исидору все же удалось тайно вынести 2 образа: Спасителя в терновом венце и икону Божией Матери. Эти спасенные святыни Павловы впоследствии передали в елецкие храмы – во имя Казанской иконы Божией Матери и в Вознесенский собор (41).

После окончания Великой Отечественной войны в Елец начали возвращаться инокини Знаменского монастыря, у которых закончились сроки пребывания в лагерях и ссылках. К тому времени все городские храмы были закрыты, и только в кладбищенской церкви в честь Казанской иконы Божией Матери совершались службы. Некоторые из вернувшихся стали подвизаться при храме алтарницами. О судьбах последних знаменских монахинь поведала В. М. Полева. Монахиня Матрона (+ 1958 г.), отбывала срок «в таежном краю, в глухих местах». С ней разделяли лагерные тяготы матушки Акулина и Пелагея. Вместе вернулись, вместе трудились в Казанской церкви, рядом и похоронены. Не оставлена людской памятью и могила матушки Марии (Гриневой). 10 лет она отбыла в лагерях, добиралась назад без копейки денег. Монахиню Меланию вспоминают как «молчаливую», часто звали ее читать Псалтирь по усопшим. Читала всю ночь стоя. Когда же предлагали присесть, отвечала коротко: «Я трудиться пришла, а не сидеть». Архимандрит Исаакий (Виноградов) и его соратник иеросхимонах Нектарий (Овчинников) помогали вернувшимся инокиням. По их благословению бывших знаменских монахинь специально разыскивали, чтобы утешить и помочь.

Трагична история монахини Анастасии. После закрытия монастыря она поселилась в Ельце у учительницы, пасла ее коз, в конце 1930-х гг. была арестована и осуждена на 10 лет. После ссылки вернулась в Елец, пришла к той же учительнице. «Примешь?». «Не могу я тебя принять, – сказала со слезами женщина. – И прогнать не могу. Если согласишься в подвале жить и никуда не выходить, то оставлю». Анастасия согласилась и жила в вынужденном затворе. Приютившая Анастасию учительница умерла. Ее дом покосился, начала проваливаться крыша. Пришла комиссия, чтобы решить, что делать с домом. Во время осмотра обнаружили в подвале монахиню, пол в ее жилище был занесен снегом. Члены комиссии предложили ее оформить в дом престарелых. Но она отказалась: «Это… ничего, в Сибири куда страшнее было. Так что никуда я отсюда не пойду». «Так и доживала она в подвале, – рассказала В. М. Полева. – Только как все это открылось, мы узнали, рассказали иерею Николаю Овчинникову из Вознесенского собора. Он тут же денег дал. «Идите, – говорит, – наймите монтера, пусть ей свет в подвал проведет. Да печку туда поставьте». Так с его благословения мы матушку Анастасию и дохаживали. И похоронили. Было это уже в начале 1960-х».

По архивным документам известна судьба бывшей знаменской насельницы Марии Нагавкиной, осужденной на 5 лет по «задонскому делу» в 1929 г. После заключения она попала на фронт, дослужилась до офицерского звания. После победы продолжала службу в Советской армии. В 1950 г. исполняющий обязанности начальника контрразведки Северной группы войск, базировавшейся на территории Польши, запрашивал «в порядке проверки» уголовное дело Нагавкиной «офицера советской армии, находящейся за пределами СССР» (42).

Примечания.

1. Геронтий (Кургановский; 1837/38) – 1903 гг.), церковный историк-краевед, автор историческо-статистических описаний ряда монастырей Воронежской, Орловской и Новгородской епархий, а также жизнеописаний местночтимых задонских подвижников благочестия и прп. Кирилла Белозерского.
2. Земля Липецкая: Наследие народов Российской Федерации. Вып. 3. М., 2003. С. 140.
3. Знаменскую обитель как типичный южнорусский монастырь описал В. И. Немирович-Данченко: «Каждый дом строили не по общему плану… а как хотелось его хозяйке. То узенький, в два этажа, по два, по три окна в каждом, то низенький и длинный, то с высокими, острыми, то пологими крышами. И всякая клетушка чувствует свою соседку локтем… Каждый домик в свою краску расписан: голубые, зеленые, красные, серые, бревенчатые, тесом обшитые — но все с крылечками в наружу, то под пестрым навесом, то совсем простенький. Между ними несколько побольше и пощеголеватее, железом крытые с рядами окон. Перед некоторыми — палисадники» (Немирович-Данченко В. И. Наши монастыри. Соловки. Женская обитель. М., 2000. С. 197).
4. Государственный архив Липецкой области (далее – ГА ЛО), ф. Р-2210, оп. 1, д. 19664, л. 107.
5. 6 июня 1918 г. к священнику Николаю Брянцеву, служившему в храме Рождества Пресвятой Богородицы в Аргамачьей слободе, пришли 5 вооруженных красноармейцев, с заданием конфисковать пролетку. Однако этим дело не ограничилось, красноармейцы начали грабить имущество священника. Брянцев попросил защиты у местных жителей. Узнав о грабеже, ударили в набат. Сбежались жители слободы, началась драка, при чем погибли трое красноармейцев. Власти жестоко расправились с «повстанцами», сочинив эсеровский заговор и мятеж. Зачинщиков расстреляли.
6. Чернобаев А. А. Продотряд. М., 1975. С. 49.
7. Мамонтовцы – сторонники генерала К. К. Мамонтова, командовавшего белоказачьей конницей. В августе 1919 г. 4-й Донской конный корпус Мамонтова начал продвижение в тыл советских войск. На своем пути мамонтовцы разрушали железные дороги, мосты и узлы связи, грабили население, захватывали склады и базы, зверски расправлялись с советскими и партийными работниками.
8. Классовый враг в рясе наступает // Красное знамя. 1929. № 49.
9. Имеется в виду елецкий Троицкий мужской монастырь.
10. ГА ЛО, ф. Р-2210, оп. 1, д. 19664, л. 103.
11. Там же, л. 97.
12. Там же, л. 236 об., 103.
13. Там же, л. 20, 20 об.
14. Там же, л. 20 об.
15. Там же, л. 21 об.
16. Там же, л. 20
17. Там же, л. 19 об.
18. Там же, л. 20, 21 об, 90.
19. Там же, л. 94.
20. Под иосифлянами имеются в виду сторонники митрополита Ленинградского Иосифа (Петровых), не признавашего полномочий Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского) после издания в 1927 г. Заместителем Местоблюстителя и Временным при нем Синодом «Декларации» о лояльности по отношению к гражданской власти.
21. Движение последователей епископа Алексия (Буя) – наиюолее радикально настроенных иосифлян. Термин введен сотрудниками следственных органов ОГПУ.
22. Шкаровский М. В. Иосифлянство: течение в Русской Православной Церкви. СПб., 1999. С. 40.
23. ГА ЛО, ф. Р-2210, оп. 1, д. 24975, л. 184.
24. Там же, д. 19664, л. 20 об.
25. Там же, л. 19 об.
26. Там же, л. 21 об.
27. Там же.
28. Там же, л. 120.
29. Красное знамя. 1929. № 18.
30. Классовый враг в рясе наступает // Красное знамя. 1929. № 49.
31. Красное знамя. 1929, № 56.
32. ГА ЛО, ф. Р-2210, оп. 1, д. 19664, л. 163.
33. Красное знамя. 1929. № 18.
34. ГА ЛО, ф. Р-2210, оп. 1, д. 19664, л. 1.
35. Там же, л. 246.
36. Доценко А. Н. Святые лики над Ельцом. Елец, 2006. С. 128.
37. ГА ЛО, ф. Р-2210, оп. 1, д. 24975, л. 263.
38. http://www.lipetsk.ru/town/kraeved/pril/pril.html
39. ГА ЛО, ф. Р-2210, оп. 1, д. 22955, л. 6.
40. Земля Липецкая. Вып. 3. С. 140.
41. Доценко А. Н. Указ. соч. С. 128.
42. ГА ЛО, ф. Р-2210, оп. 1, д. 24975, приложения.

Источник: [/»Вестник Церковной истории». Москва, 2008 г. №4(8)]

Читайте так же:  Старец адриан в монастыре